Тяготение к свободным пространствам: иркутский поэт Алена Рычкова-Закаблуковская

О том, как семейные легенды создают поэта и что поэту с ними делать

Иркутский поэт Алена Рычкова-Закаблуковская с некоторого времени нечасто бывает в Иркутске, предпочитая родительский дом в поселке Баклаши. Она говорит, что именно там, в деревне, ощущает свободу, которая побуждает ее творить и жить. Это неудивительно, поскольку тема каждой из трех книг ее стихотворений – история рода, сменяемости поколений, традиционно – взаимодополнения жизни и смерти.

О том, как семейные легенды создают поэта и что поэту с ними делать
Фото из архива героя публикации

– Как началась история с литературой для девочки из нелитературной семьи?

– Это заслуга папина в большей степени, он каждый вечер читал мне. И с трех лет я сама рассказывала наизусть «Бородино», стоя на табуретке. Читать научилась рано, даже не помню, как это произошло. Родители рассказывали смешную историю. Они ждали автобуса на остановке, папа держал меня на руках. Подошла поздороваться и поболтать знакомая деревенская женщина, которая по традиции того времени жевала серу. Мне наскучили разговоры взрослых, и я вдруг стала громко называть буквы, которые виделись в наглядном окружающем материале, например, в конфигурациях столбов. А когда знакомая громко удивлялась этому, думая, что я еще и разговаривать толком не умею, я, глядя на нее, четко сказала: «Дай серы пожевать». В общем, алфавит, язык усваивался мной из живого пространства. Можно сказать, что я, как Шариков, училась читать по вывескам.

В третьем классе я тяжело заболела, попала в больницу на жесткий постельный режим. Мама приносила задания из школы. Однажды нужно было написать пару четверостиший об осени. Я сочинила одно, другое. На тот момент ситуация моя была безвыходной – сочинять оказалось единственным доступным развлечением. Но, возможно, при этом открылись какие-то бездны – я счастливо научилась складывать слова в рифму. В школьные годы этот навык особо не развивался. По большей части я занималась рисованием, для школы рисовала всякие плакаты. Но точно, что не дело пытала, а от дела лытала. Школу жутко не любила и оттуда бежала. В частности, в литературные опыты, поначалу – в жуткое подражание Есенину. Позже, ощутив свой голос, собственное звучание, принесла свои стихи преподавателю училища культуры, где в то время училась. Она была в восторге и даже прослезилась. Но и училище культуры я посещала время от времени…

– Это все, можно сказать, непроизвольные опыты, юношеские. Многие в юности пишут. Но когда увлечение поэзией стало серьезным?

– У меня достаточно авторитарные родители, и поначалу стихи выполняли функцию подросткового сопротивления – мне говорили, куда идти, что делать, но я искала свой путь. Они возникли как некий протест, по естественному принципу: если ищешь свою дорогу, делай то, что никто вокруг не делает. Я понимала, что у меня это получается легко, и неосознанно пошла в ту сторону. И это была отдушина.

Время шло. Я никому стихов не показывала, варилась в собственном соку. Достигла какого-то уровня, но все пути казались мне закрытыми. Я поняла, что топчусь на месте, что стихи нужно кому-то показать, для обсуждения. К тому времени я уже была домохозяйкой, родилась дочь. Я искала выход из тупика и не находила. В моем окружении не нашлось ни одного человека, писавшего стихи! Стала тогда искать литературную площадку в интернете. И нашла – на Стихах.ру. Тогда там были две интересные – Большой Литературный Конкурс (БЛК) и Литературный  Фестиваль Рунета (ЛФР), которые фактически представляли собой большое международное лито. С просторов интернета я, можно сказать, вошла в Иркутск. 

– Почему у вас не возникло мысли пойти в Союз писателей? Так ведь делали все.

– Я считала, что недостойна – ну что я там буду показывать? А я еще учиться в стандартном понимании я жутко не люблю, избегаю всяких семинаров и такого прочего. Что не отменяет, конечно, самообразования. Наверное, немножко оберегаю свою территорию, которую открыла и где понимаю – это хорошо, это плохо. Притом к критике отношусь нормально.

– Сегодня множество литературных школ, семинаров и конкурсов, считаете ли вы, что это благо для начинающих?

– У людей разные пути. Все пытаются себя найти, и всем нужно какое-то одобрение на начальном этапе. В любом случае человек хочет знать о себе, просто один хочет одобрения в чистом виде, и больше ему ничего не надо, а кто-то желает понять, его ли это дело и куда двигаться. Если на достаточном уровне развита самокритика, тогда все в порядке и тогда никакая школа тебя не испортит. Я считаю, что автор всегда должен сомневаться в себе, сомнение – двигатель прогресса. А если что-то получилось и оценили профессионалы, то это лишь небольшая награда за твои мытарства.

– Есть мнение сегодня, что слова «талант», «дар» должны уйти из нашего лексикона, потому что человек может всему научиться, дело, мол, в натренированности нейронных связей в мозгу. Считаете ли вы, что есть Божья искра, дар, талант? Или же поэзия – дело навыка?

– Я считаю, что дар никто не отменял. Кому-то дано этим заниматься, кому-то нет. Можно накачать «мышцу», конечно, научиться рифмовать, слагать правильные стихи. Но если по-настоящему, то есть в нашем занятии еще что-то, что рациональному объяснению не поддается, какая-то тайна, делающая поэзию поэзией. Это спускается от Бога – у одаренного человека какой-то канал функционирует лучше, чем все остальное. Это бездоказательно, конечно. Но ведь это даже скучно – все подвергать рационализму.

– На какой главный вопрос вы пытаетесь ответить своим творчеством? Что решаете для себя? Чему радуетесь?

– Можно сказать, что это костыль, который помогает мне двигаться. Действительность часто бывает совершенно непредсказуемая, часто принимает какие-то безобразные формы – и чтобы в этом как-то жить, нужно перерабатывать ее, прогонять через себя. Можно сказать, делать более удобоваримой. В этом присутствует определенный эгоизм – как и в любом способе выживания.

Так что я радуюсь сейчас простым вещам – в той сложной ситуации, в которой мы все оказались. И в последнее время, несмотря на происходящее, ощущаю счастье от того, что я здесь и сейчас, в заданных условиях, нахожусь.

– Для многих поэтов и писателей, которые работают в провинции, да и не только в провинции, остро стоит вопрос недооцененности. Для вас он есть?

– Я фаталист. Для меня этот вопрос не стоит и не стоял, наверное, никогда. Для меня важен процесс, и в нем я нахожу свое удовлетворение. При этом, если говорить о нас, условно пишущих на одном уровне авторов, то нас очень и очень много. А кого считать гением? Наверное, история рассудит. И даже если мы послужим почвой для этого гения, то почему бы и нет? Я понимаю, что занимаю свою маленькую нишу, и чувствую себя в этом пространстве комфортно. Чувствую себя на своем месте, иду своим путем, гну свою линию.

– Вы большую часть времени проводите не в Иркутске, где, собственно, сосредоточена литературная жизнь, а в селе Баклаши, в родительском доме. Это принципиально – сменить город на деревню? Или же у вас сложные отношения с Иркутском? Могли бы вы в принципе сменить город?

– Я же здесь, и, пожалуй, так надо. Но я очень долго к Иркутску привыкала. Он отторгающий, я его не понимала, не принимала. Однажды взяла фотоаппарат-мыльницу и стала бегать по городу, отфографировала все его наличники, дверные ручки, замки – так приобщалась. Ведь через детали можно составить впечатление о целом объекте. Так от малого к большому – и город стал мне ближе, роднее. И на этот интерес он, видимо, мне ответил долей тепла. Но сейчас мне вообще тяжело в городе. Я человек, тяготеющий к свободным пространствам. 

– То есть сельским? Ваши стихи полны сельских, природных пейзажей, объектов, действующих лиц. В них как будто бы описана история вашей семьи, история рода. Создается ощущение, что это главная тема вашей поэзии. Так ли это?

– Когда ушли мои дедушка с бабушкой, отец, дядя, возник обрыв. Подумалось: а что дальше? А дальше как будто бы ничего. И как будто их, этих людей, не было вообще. Но для меня есть маленькая зацепка – через стихи и с ними связь и со следующим за мной поколением, пусть хотя бы двумя строками. И я понимаю, что занимаясь своим делом, можно заземлиться сильнее, чем мои ушедшие родственники. Мне дали возможность укорениться. И может быть, на мне лежит ответственность за сохранение памяти моего рода.

Я часто упоминаю свою маму, которая многое сохраняет в памяти, в отличие от своих сестер – семейные истории, предания. Помнит – и зачем-то передает мне. А вот ее сестры говорят: мне это не надо, я это и не помню, а как ты, Наташа, это помнишь? А Наташе нужно помнить зачем-то. От людей старшего возраста, бывало, слышишь горькое: все бессмысленно, все равно все пройдет. А я считаю, что вовсе не бессмысленно.

– То есть для вас эти домашние истории, истории семьи – вдохновляющий материал?

– Я не могу сказать, что я это очень люблю, мне нравится писать на отвлеченные темы. Но эти истории меня не отпускают.

Бывают тексты, которые тебя мучают, рождаются долго, ходят за тобой по пятам. Например, таково мое стихотворение «Ябалан Дабаан» – по мотивам рассказа моей мамы о бабушке в молодости, как та ходила на Яблоневый хребет, что в Забайкальском крае. Это реальное место, в водоразделе трех рек – Лены, Енисея и Амура, текущих в три моря – Карцева, Лаптева и Охотское. В переводе с бурятского это что-то вроде «проходимый перевал», но наши первопроходцы, видимо, по созвучию, стали называть хребет Яблоневым, или, как в старину, Яблошным. Ну так вот, та осень, видимо, была достаточно теплой, и молодая женщина, моя будущая бабушка, ушла туда босиком. Но заблудилась. И вдруг начался буран. Спасла бабушку собака, которая грела ей босые ноги. После такого переохлаждения бабушка заработала ревматизм и порок сердца на всю жизнь и от этого по прошествии лет умерла.

Есть в семейном загашнике и трагические истории. Например, в тех же местах в Гражданскую войну сестра моей бабушки нашла растерзанные тела людей, принявших страшную смерть – их привязывали за ноги к наклоненным при помощи лошадей верхушкам деревьев, потом деревья отпускали. Тетка после этого онемела и оглохла. Речь со временем к ней вернулась, а слух – никогда.

– Можно сказать, что у вас есть своя тема в поэзии и вы создаете поэтическую судьбу. Но что здесь важно лично для вас? Вы переосмысляете историю рода для будущих поколений или же сами ищете ответ на какой-то свой вопрос?

– Не могу сказать, что для каких-то «будущих поколений» – это голые слова, декларация. Меня не оставляет ощущение, что я не в то время родилась. Точнее сказать, когда мама рассказывает, у меня такое чувство, что я все это уже сама видела и сама переживала.

– То есть для вас это в каком-то смысле техника вспоминания чего-то уходящего вглубь времен?

– Да, память рода. Иногда чувствуешь себя очевидцем всего произошедшего. При этом я не могу сказать, что исповедую какое-то почвенничество. Хотя обо мне так говорят. Ну хорошо, я почвенник, потому что я на почве. И я питаюсь этим. Мне понравился один комментарий, который я получила на свое стихотворение: странные вы пишете стихи, потому что, когда я читаю, например, поэта из Самары Михаила Анищенко, я понимаю, откуда он, а вы как будто дух, случайно пришпиленный к одному месту, и по вашим стихам невозможно сказать, откуда вы. Моя тема – сменяемость поколений, цикличность, чередование жизни и смерти.

– А как вы понимаете это слово – «почвенник»? В какой-то момент оно стало чуть ли не ругательным, ироническим собирательным образом – валенки, береза, балалайка, ну, медведи еще.

– Почвенник работает в традиционной, фольклорной системе – например, кемеровский поэт Виктор Коврижных, ныне покойный, яркий представитель направления.

Я с фольклором периодически сталкиваюсь – пою аутентичную народную музыку время от времени. И прихожу к выводу, что фольклор настолько чист и глубок, как ум ребенка, что мы, современные авторы, желающие написать нечто фольклорное, не можем отключиться от своего культурного багажа. Мы не в состоянии работать с простыми вещами. Однажды я переводила с украинского на русский народную песню и поняла, что меня тянет в какую-то сложность – а там надо идти наоборот: чем проще, чем примитивнее, чем кустарнее, тем лучше, достовернее. Да, палка-копалка – до предельно простых вещей.

– Каких вы сами цените поэтов? Кто вам близок из классиков?

– Возможно, это кому-то покажется банальным, но я выросла в крестьянской среде, дед мой был крестьянин, и когда я соприкоснулась с Есениным, то была поражена, как можно о простых, обыденных вещах сказать так возвышенно и поэтично. Когда вокруг начинают обсуждать Есенина или, например, Рубцова, я стою на своем: для меня все началось с Есенина.

Справка «МК Байкал»

Алена Рычкова-Закаблуковская родилась в селе Баклаши Шелеховского района Иркутской области. Окончила САПЭУ. Автор книг стихов «В богородский сад», «Птица сороказим», «Про свет». Публиковалась в толстых журналах и альманахах. Дипломант международных поэтических конкурсов «Эмигрантская лира», «Чемпионат Балтии по русской поэзии», «Заблудившийся трамвай». Член Союза российских писателей.

 

Что еще почитать

В регионах

Новости региона

Все новости

Новости

Самое читаемое

Популярно в соцсетях

Автовзгляд

Womanhit

Охотники.ру